Fedor Dostoevsky – The Idiot

27-year-old Prince Lev Nikolayevich Myshkin returns to Russia after spending several years at a Swiss sanatorium. Scorned by the society of St. Petersburgh for his Idiocy as being too generous and innocent, he finds himself at the center of a struggle between a rich, kept woman and a gorgeous, virtuous girl who both wish to win his affection. Unfortunately, Myshkin’s very goodness seems to bring disaster to all he meets, leading to a climax that tragically reveals how, in a world obsessed with money, power, and sexual conquest, a sanatorium is the only place for a saint…

The Idiot is ranked beside some of Dostoevsky’s other works as one of the most brilliant literary achievements of the Russian “Golden Age” of Literature.

Below you’ll find the beginning of this story. The text goes with the complete translation (the translation is taken from opened sources).


Download the audio file of this lesson

В конце́ ноября́, в о́ттепель, часо́в в де́вять у́тра, по́езд Петербургско-Варша́вской желе́зной доро́ги на всех пара́х подходи́л к Петербу́ргу. Бы́ло так сы́ро и тума́нно, что наси́лу рассвело́; в десяти́ шага́х, впра́во и вле́во от доро́ги, тру́дно бы́ло разгляде́ть хоть что-нибу́дь из о́кон ваго́на. Из пассажи́ров бы́ли и возвраща́вшиеся и́з-за грани́цы; но бо́лее бы́ли напо́лнены отделе́ния для тре́тьего кла́сса, и всё лю́дом ме́лким и деловы́м, не из о́чень далека́. Все, как во́дится, уста́ли, у всех отяжеле́ли за ночь глаза́, все назя́блись, все ли́ца бы́ли бледножелтые, под цвет тума́на.

Towards the end of November, during a thaw, at nine o’clock one morning, a train on the Warsaw and Petersburg railway was approaching the latter city at full speed. The morning was so damp and misty that it was only with great difficulty that the day succeeded in breaking; and it was impossible to distinguish anything more than a few yards away from the carriage windows. Some of the passengers by this particular train were returning from abroad; but the third-class carriages were the best filled, chiefly with insignificant persons of various occupations and degrees, picked up at the different stations nearer town. All of them seemed weary, and most of them had sleepy eyes and a shivering expression, while their complexions generally appeared to have taken on the colour of the fog outside.

В одно́м из ваго́нов тре́тьего кла́сса, с рассве́та, очути́лись друг про́тив дру́га, у са́мого окна́, два пассажи́ра, – о́ба лю́ди молоды́е, о́ба почти́ налегке́, о́ба не щегольски́ оде́тые, о́ба с дово́льно замеча́тельными физионо́миями, и о́ба пожела́вшие, наконе́ц, войти́ друг с дру́гом в разгово́р. Е́сли б они́ о́ба зна́ли оди́н про друго́го, чем они́ осо́бенно в э́ту мину́ту замеча́тельны, то, коне́чно, подиви́лись бы, что слу́чай так стра́нно посади́л их друг про́тив дру́га в третьекла́ссном ваго́не петербургско-варша́вского по́езда.

When day dawned, two passengers in one of the third-class carriages found themselves opposite each other. Both were young fellows, both were rather poorly dressed, both had remarkable faces, and both were evidently anxious to start a conversation. If they had but known why, at this particular moment, they were both remarkable persons, they would undoubtedly have wondered at the strange chance which had set them down opposite to one another in a third-class carriage of the Warsaw Railway Company.

Оди́н из них был небольшо́го ро́ста, лет двадцати́ семи́, курча́вый и почти́ черноволо́сый, с се́рыми, ма́ленькими, но о́гненными глаза́ми. Нос его́ был широ́к и сплю́снут, лицо́ скули́стое; то́нкие гу́бы беспреры́вно скла́дывались в каку́ю-то на́глую, насме́шливую и да́же злу́ю улы́бку; но лоб его́ был высо́к и хорошо́ сформиро́ван и скра́шивал неблагоро́дно ра́звитую ни́жнюю часть лица́. Осо́бенно приме́тна была́ в э́том лице́ его́ мёртвая бле́дность, придава́вшая всей физионо́мии молодо́го челове́ка измождённый вид, несмотря́ на дово́льно кре́пкое сложе́ние, и вме́сте с тем что́-то стра́стное, до страда́ния, не гармони́ровавшее с наха́льною и гру́бою улы́бкой и с ре́зким, самодово́льным его́ взгля́дом.

One of them was a young fellow of about twenty-seven, not tall, with black curling hair, and small, grey, fiery eyes. His nose was broad and flat, and he had high cheek bones; his thin lips were constantly compressed into an impudent, ironical—it might almost be called a malicious—smile; but his forehead was high and well formed, and atoned for a good deal of the ugliness of the lower part of his face. A special feature of this physiognomy was its death-like pallor, which gave to the whole man an indescribably emaciated appearance in spite of his hard look, and at the same time a sort of passionate and suffering expression which did not harmonize with his impudent, sarcastic smile and keen, self-satisfied bearing.

Он был тепло́ оде́т, в широ́кий, мерлу́шечий, чёрный, кры́тый тулу́п, и за ночь не зяб, тогда́ как сосе́д его́ принуждён был вы́нести на свое́й издро́гшей спине́ всю сла́дость сыро́й, ноя́брьской ру́сской но́чи, к кото́рой, очеви́дно, был не пригото́влен. На нем был дово́льно широ́кий и то́лстый плащ без рукаво́в и с огро́мным капюшо́ном, точь-в-то́чь как употребля́ют ча́сто доро́жные, по зи́мам, где́-нибудь далеко́ за грани́цей, в Швейца́рии, и́ли, наприме́р, в Се́верной Ита́лии, не рассчи́тывая, коне́чно, при э́том и на таки́е концы́ по доро́ге, как от Эйдкунена до Петербу́рга.

He wore a large fur—or rather astrachan—overcoat, which had kept him warm all night, while his neighbour had been obliged to bear the full severity of a Russian November night entirely unprepared. His wide sleeveless mantle with a large cape to it—the sort of cloak one sees upon travellers during the winter months in Switzerland or North Italy—was by no means adapted to the long cold journey through Russia, from Eydkuhnen to St. Petersburg.

Но что годи́лось и вполне́ удовлетворя́ло в Ита́лии, то оказа́лось не совсе́м приго́дным в Росси́и. Облада́тель плаща́ с капюшо́ном был молодо́й челове́к, то́же лет двадцати́ шести́ и́ли двадцати́ семи́, ро́ста немно́го повы́ше сре́днего, о́чень белоку́р, густоволо́с, со впа́лыми щека́ми и с лёгонькою, во́стренькою, почти́ соверше́нно бе́лою боро́дкой. Глаза́ его́ бы́ли больши́е, голубы́е и при́стальные; во взгля́де их бы́ло что́-то ти́хое, но тяжёлое, что́-то по́лное того́ стра́нного выраже́ния, по кото́рому не́которые уга́дывают с пе́рвого взгля́да в субъе́кте паду́чую боле́знь. Лицо́ молодо́го челове́ка бы́ло, впро́чем, прия́тное, то́нкое и сухо́е, но бесцве́тное, а тепе́рь да́же до-синя́ иззя́бшее. В рука́х его́ болта́лся то́щий узело́к из ста́рого, полиня́лого фуля́ра, заключа́вший, ка́жется, всё его́ доро́жное достоя́ние. На нога́х его́ бы́ли толстоподошвенные башмаки́ с штибле́тами, – всё не по-ру́сски.

The wearer of this cloak was a young fellow, also of about twenty-six or twenty-seven years of age, slightly above the middle height, very fair, with a thin, pointed and very light coloured beard; his eyes were large and blue, and had an intent look about them, yet that heavy expression which some people affirm to be a peculiarity as well as evidence, of an epileptic subject. His face was decidedly a pleasant one for all that; refined, but quite colourless, except for the circumstance that at this moment it was blue with cold. He held a bundle made up of an old faded silk handkerchief that apparently contained all his travelling wardrobe, and wore thick shoes and gaiters, his whole appearance being very un-Russian.

Черноволо́сый сосе́д в кры́том тулу́пе всё э́то разгляде́л, частию от не́чего де́лать, и, наконе́ц, спроси́л с то́ю неделика́тною усме́шкой, в кото́рой так бесцеремо́нно и небре́жно выража́ется иногда́ людско́е удово́льствие при неуда́чах бли́жнего:
– Зя́бко?

His black-haired neighbour inspected these peculiarities, having nothing better to do, and at length remarked, with that rude enjoyment of the discomforts of others which the common classes so often show:
“Cold?”

– О́чень, – отве́тил сосе́д с чрезвыча́йною гото́вностью, – и заме́тьте, э́то ещё о́ттепель. Что ж, е́сли бы моро́з? Я да́же не ду́мал, что у нас так хо́лодно. Отвы́к.

“Very,” said his neighbour, readily, “and this is a thaw, too. Fancy if it had been a hard frost! I never thought it would be so cold in the old country. I’ve grown quite out of the way of it.”

– И́з-за грани́цы что ль?
– Да, из Швейца́рии.
– Фью! Эк ведь вас!..

“What, been abroad, I suppose?”
“Yes, straight from Switzerland.”
“Wheugh! my goodness!”

Черноволо́сый присви́стнул и захохота́л.

The black-haired young fellow whistled, and then laughed.

Завяза́лся разгово́р. Гото́вность белоку́рого молодо́го челове́ка в швейца́рском плаще́ отвеча́ть на все вопро́сы своего́ чернома́зого сосе́да была́ удиви́тельная и без вся́кого подозре́ния соверше́нной небре́жности, неуме́стности и пра́здности ины́х вопро́сов. Отвеча́я, он объяви́л, ме́жду про́чим, что действи́тельно до́лго не́ был в Росси́и, сли́шком четы́ре го́да, что отпра́влен был за грани́цу по боле́зни, по како́й-то стра́нной не́рвной боле́зни, в ро́де паду́чей и́ли Ви́ттовой пля́ски, каки́х-то дрожа́ний и су́дорог. Слу́шая его́, чернома́зый не́сколько раз усмеха́лся; осо́бенно засмея́лся он, когда́ на вопро́с: «что же, вы́лечили?» — белоку́рый отвеча́л, что «нет, не вы́лечили».

The conversation proceeded. The readiness of the fair-haired young man in the cloak to answer all his opposite neighbour’s questions was surprising. He seemed to have no suspicion of any impertinence or inappropriateness in the fact of such questions being put to him. Replying to them, he made known to the inquirer that he certainly had been long absent from Russia, more than four years; that he had been sent abroad for his health; that he had suffered from some strange nervous malady—a kind of epilepsy, with convulsive spasms. His interlocutor burst out laughing several times at his answers; and more than ever, when to the question, ” whether he had been cured?” the patient replied:
“No, they did not cure me.”

– Хе! Де́нег что, должно́ быть, да́ром переплати́ли, а мы-то им здесь ве́рим, — язви́тельно заме́тил чернома́зый.

“Hey! that’s it! You stumped up your money for nothing, and we believe in those fellows, here!” remarked the black-haired individual, sarcastically.

– И́стинная пра́вда! — ввяза́лся в разгово́р оди́н сиде́вший ря́дом и ду́рно оде́тый господи́н, не́что в ро́де закорузлого в подьячестве чино́вника, лет сорока́, си́льного сложе́ния, с кра́сным но́сом и угрева́тым лицо́м: — и́стинная пра́вда-с, то́лько все ру́сские си́лы да́ром к себе́ перево́дят!

“Gospel truth, sir, Gospel truth!” exclaimed another passenger, a shabbily dressed man of about forty, who looked like a clerk, and possessed a red nose and a very blotchy face. “Gospel truth! All they do is to get hold of our good Russian money free, gratis, and for nothing. “

– О, как вы в моём слу́чае ошиба́етесь, — подхвати́л швейца́рский пацие́нт, ти́хим и примиря́ющим го́лосом; — коне́чно, я спо́рить не могу́, потому́ что всего́ не зна́ю, но мой до́ктор мне из свои́х после́дних ещё на доро́гу сюда́ дал, да два почти́ года там на свой счёт содержа́л.

“Oh, but you’re quite wrong in my particular instance,” said the Swiss patient, quietly. “Of course I can’t argue the matter, because I know only my own case; but my doctor gave me money—and he had very little—to pay my journey back, besides having kept me at his own expense, while there, for nearly two years.”

– Что ж, не́кому плати́ть что ли бы́ло? — спроси́л чернома́зый.

“Why? Was there no one else to pay for you?” asked the black-haired one.

– Да, господи́н Павлищев, кото́рый меня́ там содержа́л, два го́да наза́д помер; я писа́л пото́м сюда́ генера́льше Епанчиной, мое́й да́льней ро́дственнице, но отве́та не получи́л. Так с тем и прие́хал.
– Куда́ же прие́хали-то?

“No—Mr. Pavlicheff, who had been supporting me there, died a couple of years ago. I wrote to Mrs. General Epanchin at the time (she is a distant relative of mine), but she did not answer my letter. And so eventually I came back.”
“And where have you come to?”

– То-есть, где остановлю́сь?.. Да не зна́ю ещё, пра́во… так…
– Не реши́лись ещё?
И о́ба слу́шателя сно́ва захохота́ли.

“That is—where am I going to stay? I—I really don’t quite know yet, I -”
Both the listeners laughed again.

– И небо́сь в э́том узелке́ вся ва́ша суть заключа́ется? — спроси́л чернома́зый.

“I suppose your whole set-up is in that bundle, then?” asked the first.

– Об закла́д гото́в би́ться, что так, — подхвати́л с чрезвыча́йно дово́льным ви́дом красноно́сый чино́вник, — и что дальне́йшей покла́жи в бага́жных ваго́нах не име́ется, хотя́ бе́дность и не поро́к, чего́ опя́ть-таки нельзя́ не заме́тить.

“I bet anything it is!” exclaimed the red-nosed passenger, with extreme satisfaction, “and that he has precious little in the luggage van!—though of course poverty is no crime—we must remember that!”

Оказа́лось, что и э́то бы́ло так: белоку́рый молодо́й челове́к то́тчас же и с необыкнове́нною поспе́шностью в э́том призна́лся.

It appeared that it was indeed as they had surmised. The young fellow hastened to admit the fact with wonderful readiness.

– Узело́к ваш всё-таки́ име́ет не́которое значе́ние, — продолжа́л чино́вник, когда́ нахохота́лись досы́та (замеча́тельно, что и сам облада́тель узелка́ на́чал, наконе́ц, смея́ться, гля́дя на них, что увели́чило их весёлость), — и хотя́ мо́жно поби́ться, что в нём не заключа́ется золоты́х, заграни́чных свёртков с наполеондо́рами и фридрихсдорами, ни́же с голла́ндскими арабчиками, о чём мо́жно ещё заключи́ть, хотя́ бы то́лько по штибле́там, облека́ющим иностра́нные башмаки́ ва́ши, но… е́сли к ва́шему узелку́ приба́вить в прида́чу таку́ю бу́дто бы ро́дственницу, как, приме́рно, генера́льша Епанчина, то и узело́к при́мет не́которое ино́е значе́ние, разуме́ется, в том то́лько слу́чае, е́сли генера́льша Епанчина вам действи́тельно ро́дственница, и вы не ошиба́етесь, по рассе́янности… что о́чень и о́чень сво́йственно челове́ку, ну хоть… от изли́шка воображе́ния.

“Your bundle has some importance, however,” continued the clerk, when they had laughed their fill (it was observable that the subject of their mirth joined in the laughter when he saw them laughing); “for though I dare say it is not stuffed full of friedrichs d’or and louis d’or—judge from your costume and gaiters—still—if you can add to your possessions such a valuable property as a relation like Mrs. General Epanchin, then your bundle becomes a significant object at once. That is, of course, if you really are a relative of Mrs. Epanchin’s, and have not made a little error through—well, absence of mind, which is very common to human beings; or, say—through a too luxuriant fancy?”

– О, вы угада́ли опя́ть, — подхвати́л белоку́рый молодо́й челове́к, — ведь действи́тельно почти́ ошиба́юсь, то-есть почти́ что не ро́дственница; до того́ да́же, что я, пра́во, ниско́лько и не удиви́лся тогда́, что мне туда́ не отве́тили. Я так и ждал.

“Oh, you are right again,” said the fair-haired traveller, “for I really am ALMOST wrong when I say she and I are related. She is hardly a relation at all; so little, in fact, that I was not in the least surprised to have no answer to my letter. I expected as much.”

– Да́ром де́ньги на франкиро́вку письма́ истра́тили. Гм… по кра́йней ме́ре, простоду́шны и искренны, а сие́ похва́льно! Гм… генера́ла же Епанчина зна́ем-с, со́бственно потому́, что челове́к общеизве́стный; да и поко́йного господи́на Павлищева, кото́рый вас в Швейца́рии содержа́л, то́же знава́ли-с, е́сли то́лько э́то был Никола́й Андре́евич Павлищев, потому́ что их два двою́родные брата. Друго́й досе́ле в Крыму́, а Никола́й Андре́евич, поко́йник, был челове́к почте́нный и при свя́зях, и четы́ре ты́сячи душ в своё вре́мя име́ли-с…

“H’m! you spent your postage for nothing, then. H’m! you are candid, however—and that is commendable. H’m! Mrs. Epanchin—oh yes! a most eminent person. I know her. As for Mr. Pavlicheff, who supported you in Switzerland, I know him too—at least, if it was Nicolai Andreevitch of that name? A fine fellow he was—and had a property of four thousand souls in his day.”

– То́чно так, его́ зва́ли Никола́й Андре́евич Павлищев, — и, отве́тив, молодо́й челове́к при́стально и пытли́во огляде́л господи́на всезна́йку.

“Yes, Nicolai Andreevitch—that was his name,” and the young fellow looked earnestly and with curiosity at the all-knowing gentleman with the red nose.

Russian Pod 101
0

Your feedback and questions

Your email address will not be published. Required fields are marked *