Mikhail Bulgakov – The Master and Margarita

“The Master and Margarita” is a novel by Russian writer Mikhail Bulgakov, woven around the premise of a visit by the Devil to the fervently atheistic Soviet Union. Many critics consider the book to be one of the greatest novels of the 20th century, as well as one of the foremost Soviet satires, directed against a suffocatingly bureaucratic social order.

Today we offer you the beginning of this fascinating story. The text is accompanied by a parallel translation and an audio file.



Download the audio file of this lesson

В час жарко́го весе́ннего зака́та, на Патриа́рших пруда́х, появи́лось дво́е граждан. Пе́рвый из них, приблизи́тельно сорокале́тний, оде́тый в се́ренькую ле́тнюю па́ру, был ма́ленького ро́ста, темноволо́с, упи́тан, лыс, свою́ прили́чную шля́пу пирожко́м нёс в руке́, а аккура́тно вы́бритое лицо́ его́ украша́ли сверхъесте́ственных разме́ров очки́ в чёрной рогово́й опра́ве. Второ́й – плечи́стый, рыжева́тый, вихра́стый молодо́й челове́к в зало́мленной на заты́лок кле́тчатой ке́пке – был в ковбо́йке, жёваных бе́лых брю́ках и в чёрных та́почках.

At the hour of the hot spring sunset two citizens appeared at the Patriarch’s Ponds. One of them, approximately forty years old, dressed in a grey summer suit, was short, dark-haired, plump, bald, and carried his respectable fedora hat in his hand. His neatly shaven face was adorned with black horn-rimmed glasses of a supernatural size. The other, a broad-shouldered young man with tousled reddish hair, his checkered cap cocked back on his head, was wearing a cowboy shirt, wrinkled white trousers and black sneakers.

Пе́рвый был не кто ино́й, как Михаи́л Алекса́ндрович Берлиоз, реда́ктор то́лстого худо́жественного журна́ла и председа́тель правле́ния одно́й из крупне́йших моско́вских литерату́рных ассоциа́ций, сокращённо имену́емой МАССОЛИТ, а молодо́й спу́тник его́ – поэ́т Ива́н Никола́евич Понырев, пи́шущий под псевдони́мом Бездо́мный.

The first was none other than Mikhail Alexandrovich Berlioz, editor of a fat literary journal and chairman of the board of one of the major Moscow literary associations, called Massolit for short, and his young companion was the poet Ivan Nikolaevich Ponyrev, who wrote under the pseudonym of Homeless.

Попа́в в тень чуть зелене́ющих лип, писа́тели пе́рвым до́лгом бро́сились к пёстро раскра́шенной бу́дочке с на́дписью “Пи́во и во́ды”.

Once in the shade of the barely greening lindens, the writers dashed first thing to a brightly painted stand with the sign: ‘Beer and Soft Drinks.’

Да, сле́дует отме́тить пе́рвую стра́нность э́того стра́шного ма́йского ве́чера. Не то́лько у бу́дочки, но и во всей алле́е, паралле́льной Ма́лой Бронной у́лице, не оказа́лось ни одного́ челове́ка. В тот час, когда́ уж, ка́жется, и сил не́ было дыша́ть, когда́ со́лнце, раскали́в Москву́, в сухо́м тума́не вали́лось куда́-то за Садо́вое кольцо́, – никто́ не пришёл под ли́пы, никто́ не сел на скаме́йку, пуста́ была́ алле́я.

Ah, yes, note must be made of the first oddity of this dreadful May evening. There was not a single person to be seen, not only by the stand, but also along the whole walk parallel to Malaya Bronnaya Street. At that hour when it seemed no longer possible to breathe, when the sun, having scorched Moscow, was collapsing in a dry haze somewhere beyond Sadovoye Ring, no one came under the lindens, no one sat on a bench, the walk was empty.

– Дайте нарза́ну, – попроси́л Берлиоз.

‘Give us seltzer,’ Berlioz asked.

– Нарза́ну не́ту, – отве́тила же́нщина в бу́дочке и почему́-то оби́делась.

‘There is no seltzer,’ the woman in the stand said, and for some reason became offended.

– Пи́во есть? – си́плым го́лосом осве́домился Бездо́мный.

‘Is there beer?’ Homeless inquired in a rasping voice.

– Пи́во привезу́т к ве́черу, – отве́тила же́нщина.

‘Beer’ll be delivered towards evening,’ the woman replied.

– А что есть? – спроси́л Берлиоз.

‘Then what is there?’ asked Berlioz.

– Абрико́совая, то́лько тёплая, – сказа́ла же́нщина.

‘Apricot soda, only warm,’ said the woman.

– Ну, дава́йте, дава́йте, дава́йте!..

‘Well, let’s have it, let’s have it! . . .’

Абрико́совая дала́ оби́льную жёлтую пе́ну, и в во́здухе запа́хло парикма́херской. Напи́вшись, литера́торы неме́дленно на́чали ика́ть, расплати́лись и усе́лись на скаме́йке лицо́м к пруду́ и спино́й к Бронной.

The soda produced an abundance of yellow foam, and the air began to smell of a barber-shop. Having finished drinking, the writers immediately started to hiccup, paid, and sat down on a bench face to the pond and back to Bronnaya.

Тут приключи́лась втора́я стра́нность, каса́ющаяся одного́ Берлиоза. Он внеза́пно переста́л ика́ть, се́рдце его́ сту́кнуло и на мгнове́нье куда́-то провали́лось, пото́м верну́лось, но с тупо́й игло́й, засе́вшей в нём. Кро́ме того́, Берлиоза охвати́л необосно́ванный, но столь си́льный страх, что ему́ захоте́лось то́тчас же бежа́ть с Патриа́рших без огля́дки.

Here the second oddity occurred, touching Berlioz alone. He suddenly stopped hiccuping, his heart gave a thump and dropped away somewhere for an instant, then came back, but with a blunt needle lodged in it. Besides that, Berlioz was gripped by fear, groundless, yet so strong that he wanted to flee the Ponds at once without looking back.

Берлиоз тоскли́во огляну́лся, не понима́я, что его́ напуга́ло. Он побледне́л, вы́тер лоб платко́м, поду́мал: “Что э́то со мной? Э́того никогда́ не́ было… се́рдце шали́т… я переутоми́лся. Пожа́луй, пора́ бро́сить всё к чёрту и в Кислово́дск…”

Berlioz looked around in anguish, not understanding what had frightened him. He paled, wiped his forehead with a handkerchief, thought: “What’s the matter with me? This has never happened before. My heart’s acting up … I’m overworked . .. Maybe it’s time to send it all to the devil and go to Kislovodsk . . .’

И тут зно́йный во́здух сгусти́лся пе́ред ним, и сотка́лся из э́того во́здуха прозра́чный граждани́н престра́нного ви́да. На ма́ленькой голо́вке жоке́йский картузик, кле́тчатый кургу́зый возду́шный же пиджачо́к… Граждани́н ро́стом в саже́нь, но в плеча́х у́зок, худ неимове́рно, и физионо́мия, прошу́ заме́тить, глумли́вая.

And here the sweltering air thickened before him, and a transparent citizen of the strangest appearance wove himself out of it. A peaked jockey’s cap on his little head, a short checkered jacket also made of air … A citizen seven feet tall, but narrow in the shoulders, unbelievably thin, and, kindly note, with a jeering physiognomy.

Жизнь Берлиоза скла́дывалась так, что к необыкнове́нным явле́ниям он не привы́к. Ещё бо́лее побледне́в, он вы́таращил глаза́ и в смяте́нии поду́мал: “Э́того не мо́жет быть!..”

The life of Berlioz had taken such a course that he was unaccustomed to extraordinary phenomena. Turning paler still, he goggled his eyes and thought in consternation: ‘This can’t be! . . .’

Но э́то, увы́, бы́ло, и дли́нный, сквозь кото́рого ви́дно, граждани́н, не каса́ясь земли́, кача́лся пе́ред ним и вле́во и впра́во.

But, alas, it was, and the long, see-through citizen was swaying before him to the left and to the right without touching the ground.

Тут у́жас до того́ овладе́л Берлиозом, что он закры́л глаза́. А когда́ он их откры́л, уви́дел, что всё ко́нчилось, ма́рево раствори́лось, кле́тчатый исче́з, а заодно́ и тупа́я игла́ вы́скочила из се́рдца.

Here terror took such possession of Berlioz that he shut his eyes. When he opened them again, he saw that it was all over, the phantasm had dissolved, the checkered one had vanished, and with that the blunt needle had popped out of his heart.

– Фу ты чёрт! – воскли́кнул реда́ктор, – ты зна́ешь, Ива́н, у меня́ сейча́с едва́ уда́р от жары́ не сде́лался! Да́же что́-то вро́де галлюцина́ции бы́ло, – он попыта́лся усмехну́ться, но в глаза́х его́ ещё пры́гала трево́га, и ру́ки дрожа́ли.

‘Pah, the devil!’ exclaimed the editor. ‘YOU know, Ivan, I nearly had heatstroke just now! There was even something like a hallucination . ..’ He attempted to smile, but alarm still jumped in his eyes and his hands trembled.

Одна́ко постепе́нно он успоко́ился, обмахну́лся платко́м и, произнеся дово́льно бо́дро: “Ну-с, ита́к…” – повёл речь, пре́рванную питьём абрико́совой.

However, he gradually calmed down, fanned himself with his handkerchief and, having said rather cheerfully: ‘Well, and so . . .’, went on with the conversation interrupted by their soda-drinking.

Речь э́та, как впосле́дствии узна́ли, шла об Иису́се Христе́. Де́ло в том, что реда́ктор заказа́л поэ́ту для очередно́й кни́жки журна́ла большу́ю антирелигио́зную поэ́му. Э́ту поэ́му Ива́н Никола́евич сочини́л, и в о́чень коро́ткий срок, но, к сожале́нию, е́ю реда́ктора ниско́лько не удовлетвори́л. Очерти́л Бездо́мный гла́вное де́йствующее лицо́ свое́й поэ́мы, то есть Иису́са, о́чень чёрными кра́сками, и тем не ме́нее всю поэ́му приходи́лось, по мне́нию реда́ктора, писа́ть за́ново. И вот тепе́рь реда́ктор чита́л поэ́ту не́что вро́де ле́кции об Иису́се, с тем что́бы подчеркну́ть основну́ю оши́бку поэ́та.

This conversation, as was learned afterwards, was about Jesus Christ. The thing was that the editor had commissioned from the poet a long anti-religious poem for the next issue of his journal. Ivan Nikolaevich had written this poem, and in a very short time, but unfortunately the editor was not at all satisfied with it. Homeless had portrayed the main character of his poem – that is, Jesus – in very dark colours, but nevertheless the whole poem, in the editor’s opinion, had to be written over again. And so the editor was now giving the poet something of a lecture on Jesus, with the aim of underscoring the poet’s essential error.

Тру́дно сказа́ть, что и́менно подвело́ Ива́на Никола́евича – изобрази́тельная ли си́ла его́ тала́нта и́ли по́лное незнако́мство с вопро́сом, по кото́рому он писа́л, – но Иису́с в него́ получи́лся ну соверше́нно как живо́й, не́когда существова́вший Иису́с, то́лько пра́вда снабжённый все́ми отрица́тельными черта́ми Иису́с.

It is hard to say what precisely had let Ivan Nikolaevich down – the descriptive powers of his talent or a total unfamiliarity with the question he was writing about – but his Jesus came out, well, completely alive, the once-existing Jesus, though, true, a Jesus furnished with all negative features.

Берлиоз же хоте́л доказа́ть поэ́ту, что гла́вное не в том, како́в был Иису́с, плох ли, хоро́ш ли, а в том, что Иису́са-то э́того, как ли́чности, во́все не существова́ло на све́те и что все расска́зы о нём – просты́е вы́думки, са́мый обыкнове́нный миф.

Now, Berlioz wanted to prove to the poet that the main thing was not how Jesus was, good or bad, but that this same Jesus, as a person, simply never existed in the world, and all the stories about him were mere fiction, the most ordinary mythology.


Translated in English by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky, 1997.
Source: http://lib.ru/BULGAKOW/master97_engl.txt

1+

Your feedback and questions

Your e-mail address will not be published. Required fields are marked *