Anton Chekhov – The Lady with the Dog (Ch. 3, Part 1)

Read and listen to Russian: The lady with the dog

Today we continue reading the story of Anton Chekhov “The lady with the dog”. It is the first part of third chapter of this charming story.

The full transcript, complete translation in English and audio recording are available for free. We recommend you to listen to the audio as many times as you need until the words sound natural.


Download the audio file of this lesson

Дома в Москве уже все было по-зимнему, топили печи и по утрам, когда дети собирались в гимназию и пили чай, было темно, и няня ненадолго зажигала огонь. Уже начались морозы. Когда идет первый снег, в первый день езды на санях, приятно видеть белую землю, белые крыши, дышится мягко, славно, и в это время вспоминаются юные годы. У старых лип и берез, белых от инея, добродушное выражение, они ближе к сердцу, чем кипарисы и пальмы, и вблизи них уже не хочется думать о горах и море. At home in Moscow everything was in its winter routine; the stoves were heated, and in the morning it was still dark when the children were having breakfast and getting ready for school, and the nurse would light the lamp for a short time. The frosts had begun already. When the first snow has fallen, on the first day of sledge-driving it is pleasant to see the white earth, the white roofs, to draw soft, delicious breath, and the season brings back the days of one’s youth. The old limes and birches, white with hoar-frost, have a good-natured expression; they are nearer to one’s heart than cypresses and palms, and near them one doesn’t want to be thinking of the sea and the mountains.
Гуров был москвич, вернулся он в Москву в хороший, морозный день, и когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся по Петровке и когда в субботу вечером услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него все очарование. Мало-помалу он окунулся в московскую жизнь, уже с жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает московских газет из принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в Докторском клубе он играет в карты с профессором. Уже он мог съесть целую порцию селянки на сковороде… Gurov was Moscow born; he arrived in Moscow on a fine frosty day, and when he put on his fur coat and warm gloves, and walked along Petrovka, and when on Saturday evening he heard the ringing of the bells, his recent trip and the places he had seen lost all charm for him. Little by little he became absorbed in Moscow life, greedily read three newspapers a day, and declared he did not read the Moscow papers on principle! He already felt a longing to go to restaurants, clubs, dinner-parties, anniversary celebrations, and he felt flattered at entertaining distinguished lawyers and artists, and at playing cards with a professor at the doctors’ club. He could already eat a whole plateful of salt fish and cabbage.
Пройдет какой-нибудь месяц, и Анна Сергеевна, казалось ему, покроется в памяти туманом и только изредка будет сниться с трогательной улыбкой, как снились другие. Но прошло больше месяца, наступила глубокая зима, а в памяти все было ясно, точно расстался он с Анной Сергеевной только вчера. И воспоминания разгорались все сильнее. Доносились ли в вечерней тишине в его кабинет голоса детей, приготовлявших уроки, слышал ли он романс, или орган в ресторане, или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в памяти все: и то, что было на молу, и раннее утро с туманом на горах, и пароход из Феодосии, и поцелуи. Он долго ходил по комнате, и вспоминал, и улыбался, и потом воспоминания переходили в мечты, и прошедшее в воображении мешалось с тем, что будет. Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним всюду, как тень, и следила за ним. Закрывши глаза, он видел ее, как живую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Ялте. Она по вечерам глядела на него из книжного шкафа, из камина, из угла, он слышал ее дыхание, ласковый шорох ее одежды. На улице он провожал взглядом женщин, искал, нет ли похожей на нее… In another month, he fancied, the image of Anna Sergeyevna would be shrouded in a mist in his memory, and only from time to time would visit him in his dreams with a touching smile as others did. But more than a month passed, real winter had come, and everything was still clear in his memory as though he had parted with Anna Sergeyevna only the day before. And his memories glowed more and more vividly. When in the evening stillness he heard from his study the voices of his children, preparing their lessons, or when he listened to a song or the organ at the restaurant, or the storm howled in the chimney, suddenly everything would rise up in his memory: what had happened on the groyne, and the early morning with the mist on the mountains, and the steamer coming from Theodosia, and the kisses. He would pace a long time about his room, remembering it all and smiling; then his memories passed into dreams, and in his fancy the past was mingled with what was to come. Anna Sergeyevna did not visit him in dreams, but followed him about everywhere like a shadow and haunted him. When he shut his eyes he saw her as though she were living before him, and she seemed to him lovelier, younger, tenderer than she was; and he imagined himself finer than he had been in Yalta. In the evenings she peeped out at him from the bookcase, from the fireplace, from the corner — he heard her breathing, the caressing rustle of her dress. In the street he watched the women, looking for some one like her.
И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Но дома нельзя было говорить о своей любви, а вне дома – не с кем. Не с жильцами же и не в банке. И о чем говорить? Разве он любил тогда? Разве было что-нибудь красивое, поэтическое, или поучительное, или просто интересное в его отношениях к Анне Сергеевне? И приходилось говорить неопределенно о любви, о женщинах, и никто не догадывался, в чем дело, и только жена шевелила своими темными бровями и говорила:

– Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата.

He was tormented by an intense desire to confide his memories to some one. But in his home it was impossible to talk of his love, and he had no one outside; he could not talk to his tenants nor to any one at the bank. And what had he to talk of? Had he been in love, then? Had there been anything beautiful, poetical, or edifying or simply interesting in his relations with Anna Sergeyevna? And there was nothing for him but to talk vaguely of love, of woman, and no one guessed what it meant; only his wife twitched her black eyebrows, and said:

“The part of a lady-killer does not suit you at all, Dimitri.”

Однажды ночью, выходя из Докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:

– Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!

Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:

– Дмитрий Дмитрич!

– Что?

-А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!

One evening, coming out of the doctors’ club with an official with whom he had been playing cards, he could not resist saying:

“If only you knew what a fascinating woman I made the acquaintance of in Yalta!”

The official got into his sledge and was driving away, but turned suddenly and shouted:

“Dmitri Dmitritch!”

“What?”

“You were right this evening: the sturgeon was a bit too strong!”

Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах! These words, so ordinary, for some reason moved Gurov to indignation, and struck him as degrading and unclean. What savage manners, what people! What senseless nights, what uninteresting, uneventful days! The rage for card-playing, the gluttony, the drunkenness, the continual talk always about the same thing. Useless pursuits and conversations always about the same things absorb the better part of one’s time, the better part of one’s strength, and in the end there is left a life grovelling and curtailed, worthless and trivial, and there is no escaping or getting away from it — just as though one were in a madhouse or a prison.
Гуров не спал всю ночь и возмущался, и затем весь день провел с головной болью. И в следующие ночи он спал дурно, все сидел в постели и думал или ходил из угла в угол. Дети ему надоели, банк надоел, не хотелось никуда идти, ни о чем говорить. Gurov did not sleep all night, and was filled with indignation. And he had a headache all next day. And the next night he slept badly; he sat up in bed, thinking, or paced up and down his room. He was sick of his children, sick of the bank; he had no desire to go anywhere or to talk of anything.
В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за одного молодого человека – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хорошо. Ему хотелось повидаться с Анной Сергеевной и поговорить, устроить свидание, если можно. In the holidays in December he prepared for a journey, and told his wife he was going to Petersburg to do something in the interests of a young friend — and he set off for S—-. What for? He did not very well know himself. He wanted to see Anna Sergeyevna and to talk with her — to arrange a meeting, if possible.
Приехал он в С. утром и занял в гостинице лучший номер, где весь пол был обтянут серым солдатским сукном, и была на столе чернильница, серая от пыли, со всадником на лошади, у которого была поднята рука со шляпой, а голова отбита. Швейцар дал ему нужные сведения: фон Дидериц живет на Старо-Гончарной улице, в собственном доме, – это недалеко от гостиницы, живет хорошо, богато, имеет своих лошадей, его все знают в городе. Швейцар выговаривал так: Дрыдыриц. He reached S—- in the morning, and took the best room at the hotel, in which the floor was covered with grey army cloth, and on the table was an inkstand, grey with dust and adorned with a figure on horseback, with its hat in its hand and its head broken off. The hotel porter gave him the necessary information; Von Diderits lived in a house of his own in Old Gontcharny Street — it was not far from the hotel: he was rich and lived in good style, and had his own horses; every one in the town knew him. The porter pronounced the name “Dridirits.”
Гуров не спеша пошел на Старо-Гончарную, отыскал дом. Как раз против дома тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями.

“От такого забора убежишь”, – думал Гуров, поглядывая то на окна, то на забор.

Gurov went without haste to Old Gontcharny Street and found the house. Just opposite the house stretched a long grey fence adorned with nails.

“One would run away from a fence like that,” thought Gurov, looking from the fence to the windows of the house and back again.

Он соображал: сегодня день неприсутственный, и муж, вероятно, дома. Да и все равно, было бы бестактно войти в дом и смутить. Если же послать записку, то она, пожалуй, попадет в руки мужу, и тогда все можно испортить. Лучше всего положиться на случай. И он все ходил по улице и около забора и поджидал этого случая. Он видел, как в ворота вошел нищий и на него напали собаки, потом, час спустя, слышал игру на рояле, и звуки доносились слабые, неясные. Должно быть, Анна Сергеевна играла. Парадная дверь вдруг отворилась и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица. He considered: to-day was a holiday, and the husband would probably be at home. And in any case it would be tactless to go into the house and upset her. If he were to send her a note it might fall into her husband’s hands, and then it might ruin everything. The best thing was to trust to chance. And he kept walking up and down the street by the fence, waiting for the chance. He saw a beggar go in at the gate and dogs fly at him; then an hour later he heard a piano, and the sounds were faint and indistinct. Probably it was Anna Sergeyevna playing. The front door suddenly opened, and an old woman came out, followed by the familiar white Pomeranian. Gurov was on the point of calling to the dog, but his heart began beating violently, and in his excitement he could not remember the dog’s name.
Он ходил, и все больше и больше ненавидел серый забор, и уже думал с раздражением, что Анна Сергеевна забыла о нем и, быть может, уже развлекается с другим, и это так естественно в положении молодой женщины, которая вынуждена с утра до вечера видеть этот проклятый забор. Он вернулся к себе в номер и долго сидел на диване, не зная, что делать, потом обедал, потом долго спал. He walked up and down, and loathed the grey fence more and more, and by now he thought irritably that Anna Sergeyevna had forgotten him, and was perhaps already amusing herself with some one else, and that that was very natural in a young woman who had nothing to look at from morning till night but that confounded fence. He went back to his hotel room and sat for a long while on the sofa, not knowing what to do, then he had dinner and a long nap.
6+

Your feedback and questions

Your e-mail address will not be published. Required fields are marked *